Там никогда не бывало ни дождя, ни снега, но бесчисленные родники позволяли провести орошение по
всей долине и превратить ее в сплошное, богатое кормом пастбище. Поселенцам, что и говорить, жилось
привольно. Их скот тучнел и множился. Одно только омрачало их счастье. Но и этого одного было довольно,
чтобы отравить горечью их дни. Странная болезнь напала на них, поражая слепотой всех новорожденных,
а иногда и детей постарше. И вот, чтобы найти отворотное средство от проклятия слепоты, человек с
великим трудом и опасностями вернулся по ущелью в низину. В те времена люди в подобных случаях думали
не о микробах и заразе, а только о грехах; и ему казалось, что причина напасти - небрежение к религии:
среди поселенцев не было священника, и они не позаботились, придя в долину, тотчас воздвигнуть церковь.
Он надумал построить в долине церковь, настоящую - недорогую, но красивую церковь. Ему нужны были
мощи и разные другие предметы культа - священные реликвии, таинственные образки, листки с молитвами.
* * *
Старики, полуослепшие, двигались ощупью, молодые видели смутно, дети же, рождавшиеся у них, не
видели вовсе. Но жизнь была легка в этой отгороженной снегами, потерянной для остального мира
котловине, где не было ни шипов, ни колючек, ни вредных насекомых и не было других животных, кроме
смирных лам, которых жители привели с собой, перегнали через крутые перевалы, протащили по руслам
зажатых ущельями рек.
Зрение меркло так постепенно, что люди едва замечали его утрату.
Незрячих детей водили туда и сюда по долине, пока они не ознакомятся с ней в совершенстве, и когда
зрение среди них угасло окончательно, люди все же продолжали жить. Они успели даже приспособиться в
слепоте к употреблению огня, который старательно разводился в каменных очагах. Поначалу это было
первобытное племя, не знавшее грамоты, лишь слегка затронутое испанской культурой, но сохранившее
притом некоторые традиции искусства и ремесел древнего Перу да кое-что от его ныне утраченной
философии. Поколение сменялось поколением. Они многое забыли, многое изобрели. Предание о широком
мире, откуда они пришли, приобрело для них туманную окраску мифа. Во всем, кроме зрения, они были
сильными, способными людьми, и волей случая и наследственности среди них родился человек, обладавший
самобытным умом и даром убеждения, а за этим и еще один. Оба оставили по себе след. Маленькая община
росла численно и духовно, разрешая встававшие перед нею по мере ее роста социальные и экономические
задачи. Поколение сменялось поколением, поколение поколением. Настал час, когда в пятнадцатом
поколении родился на свет младенец, явившийся прямым потомком того человека, который ушел из долины
со слитком серебра искать помощи у бога и не вернулся. И тут случилось, что явился в общину человек
из внешнего мира.
* * *
К полудню он выбрался наконец из ущелья на луговину и солнечный свет. Тело одеревенело от
усталости. Он сел в тени утеса, наполнил флягу водой из родника, выпил все до капли и лег отдохнуть,
перед тем как двинуться дальше, к домам.
Вид у них был странный, да и вся долина, чем дольше он на нее смотрел, тем она ему казалась
удивительней. Большую часть ее занимал сочный, зеленый луг, точно звездами, усыпанный красивыми цветами
и обводненный с редкой заботливостью; покосы, видимо, производились здесь планомерно по участкам.
Вверху долину огораживали стена и что-то очень похожее ни окружной оросительный канал, от которого
по лугу разбегались питающие растительность ручейки, а за каналом, выше по склонам, щипали скудную
траву стада лам. Здесь и там к стене лепились навесы, как видно, служившие кровом или же местом
кормежки для тех же лам. Оросительные ручьи стекались к главному каналу в середине долины, обнесенному
с обеих сторон оградой по пояс вышиной, что придавало глухому поселку странно городской вид, и это
впечатление еще усиливалось оттого, что во все концы в строгом порядке расходилось множество мощенных
черным и белым камнем дорожек, и вдоль каждой дорожки тянулась еще какая-то забавная закраина. Дома
в деревне не жались в кучу, как в знакомых ему горных деревнях, - они выстроились двумя сплошными
рядами по обеим сторонам центральной улицы, на диво чистой; тут и там их пестрые фасады прорезала
дверь, но не видно было ни одного окна. Фасады были пестры какой-то беспорядочной пестротой - обмазаны
цементом, где серым, где бурым, где аспидно-черным или исчерна-коричневым. Эта нелепая обмазка и
вызвала у Нуньеса впервые мысль о слепоте. «Ну и наляпал человек! - подумал он. - Верно, был
слеп, как летучая мышь».
Он спустился по круче и подошел к стене и каналу, окружавшим долину, к тому месту, где канал
каскадом тонких колеблющихся струй выбрасывал избыток воды в глубину ущелья. Теперь Нуньес видел в
дальнем конце луговины много мужчин и женщин, которые сидели на стогах скошенной травы, как будто
отдыхая; поближе к деревне - ватагу валявшихся на земле детей, а еще ближе, совсем неподалеку, -
трех мужчин, несших на коромыслах ведра По дорожке, что тянулась от окружной стены к домам. На всех
троих была одежда из шерсти ламы, кожаные башмаки и пояса, а на головах - суконные шапки с длинными
наушниками. Они шли гуськом, медленным шагом и позевывая на ходу, точно не спали всю ночь. Их осанка
была так степенна и такой у них был успокоительно-благополучный и благопристойный вид, что Нуньес
после минутного колебания выпрямился на своем уступе во весь рост, стал на самом видном месте и
крикнул что есть силы. Эхо раскатилось по, долине.