Он лежал, бессознательно цепляясь пальцами за стебли маиса, и пытался привести в порядок мысли и
вспомнить слова предсмертной песни, ибо пришло время его смерти. Он нарушил закон и должен умереть —
человек не может уйти от богов. Теперь шипение сделалось более громким, и звук его вонзался в голову,
подобно ножу. Он не мог заставить себя собраться с мыслями. Но он должен это сделать. Он вынудил
себя пробормотать первые слова песни, и тут над гребнями утесов поднялась луна, наполняя долину
сиянием и снимая с нее тень. Чимал обернулся и посмотрел назад, туда, откуда пришел, — так н есть,
его следы цепочкой вились среди маиса Квиах. Его найдут! Он виновен, и выхода нет. Табу нарушено,
и ужасная Коатлики приближается к нему. Вина лежит на нем одном: он силой заставил Квиах любить его,
да, это так. Разве она не противилась? Можно просить богов о милосердии, так было записано, и если
они не найдут никаких улик, то возьмут его в жертву, а Квиах может остаться жить. Ноги его были
ватными от ужаса, но все же он заставил себя встать, повернулся и побежал назад, к деревне Квилап,
которую недавно покинул, оставив за собой цепь следов. Ужас гнал его вперед, хотя он знал, что
попытка убежать бесполезна. Каждый раз, когда шипение прорезало воздух, оно было все более громким.
И вот внезапно большая тень накрыла его собственную, бегущую перед ним, и он упал. Страх парализовал
ем, и ему пришлось бороться с собственными мускулами, прежде чем он смог повернуть голову и
посмотреть на то, что его преследовало.
* * *
Нынешний год был самым худшим, потому что сегодня ее сына забрали в храм на судилище. Несчастье,
должно быть, разразится сегодня. Боги следили все эти годы, ожидая этого дня, зная все это время,
что сын ее, Чимал, был сыном Чимала-попоки, человека из Заахила, нарушившего табу клана. Дыхание
вырвалось из ее груди громким стоном, и все же она продолжала управляться с жерновом.
Тень долины наполнила сумраком ее дом, и она уже несла на ладонях лепешки, готовая положить их на
кумал над огнем, когда услышала медленные шаги. Люди все дни заботливо избегали ее дом. Она не
обернулась. То был кто-то, кто шел сказать ей, что ее сын принесен в жертву, что он мертв. То был
жрец, пришедший за ней, чтобы отвести ее в храм во искупление греха, совершенного шестнадцать лет назад.
— Мама, — сказал мальчик. Она увидела, как он с трудом прислонился к стене дома, и, когда
он шевельнул рукой, на стене осталась красная отметина.
— Ложись здесь, — сказала она, торопливо вошла в дом за петлатлом, потом расстелила этот
травяной ковер возле двери, где еще был Свет.
Он был жив, они оба были живы, жрецы просто избили его! Она стояла, сжимая руки, готовая заплакать,
и тут он повернулся на ковре вниз лицом, и она увидела, что избиты не только ем руки, но и спина.
Он лежал спокойно и не отрываясь смотрел на долину, пока она размешивала в горшке с водой целебные
травы и промывала его раны; он слегка вздрагивал при ее прикосновениях, но молчал.
— Можешь ли ты сказать своей матери, как это случилось? — спросила она, глядя на его
неподвижный профиль и пытаясь понять выражение его лица. Она не могла сказать, о чем он думает. Так
было всегда, даже когда он был совсем мал. Казалось, его мысли были вне ее понимания, проходили мимо
нее. То было, наверное, частью проклятия: нарушивший табу должен страдать.
— Это была ошибка.
— Жрецы не совершают ошибок и не бьют мальчиков по ошибке.
— На этот раз они ее совершили. Я взбирался по скале...
— Значит, тебя побили не по ошибке: взбираться на скалу запрещается.
— Нет, мам, — терпеливо проговорил он, - взбираться на скалу не запрещается. Запрещается
взбираться на скалу при попытке уйти из долины: таков закон, как его провозглашает Тецкатлипок. Но
при этом разрешается взбираться на скалы на высоту в три человеческих роста, если хочешь достать
птичьи яйца или по другим важным причинам, я же полез за птичьими яйцами. Закон это разрешает.
— Если... если закон это разрешает, то почему тебя побили? — она села на корточки и задумалась.
— Они не поняли закона и не были согласны со мной, и они пожелали заглянуть в книгу, что
отняло у них много времени. Сделав это, они убедились, что я был прав, они ошибались. — Он
холодно улыбнулся.
— И тогда они избили меня, потому, что я спорил со жрецами и поставил себя выше их. — Он
снова улыбнулся. В его улыбке не было ничего мальчишеского.
— Так они и должны были поступить. — Она встала и слила себе на руки немного воды из
кувшина. — Ты должен знать свое место. Нельзя спорить со жрецами.
Почти всю жизнь Чимал слышал эти или подобные им слова и давно уже решил, что лучшим ответом на
них служит молчание. Даже когда он изо всех сил старался, чтобы его мать поняла его мысли и чувства,
она не понимала их. Так что лучше держать свои мысли при себе.
Сейчас это особенно необходимо, потому что он всем солгал. Он пытался взобраться на скалу —
птичьи яйца были лишь предлогом на тот случай, если его обнаружат.